Кем-то из древних, кажется, было сказано, что даже самое наивное "почему?" гораздо ценнее равнодушного "ну и что?". К вопросу об "Инвалиде", читатель, мы еще вернемся. Но прежде нам придется вспомнить о человеке, который почти два века назад исполнял весьма скромную службу при делах тогдашней юстиц-коллегии. Звали его Павел Павлович Пезаровиус.

На свет он явился 17 апреля 1776 года в городе Вольмар (ныне Валмиера) Лифляндской губернии. Родитель его, пастор местной лютеранской общины, записал сына в метрику под именем Пауль-Вильгельм и сказал молодой супруге, что, быть может, настанет однажды день, когда Пезаровиус-младший тоже взойдет на кафедру с первой своею проповедью. С течением лет, однако ж, юный Пауль все явственнее стал обнаруживать склонности, вселявшие в сердце родителя некоторое беспокойство. "В ранней молодости,- напишет потом Павел Павлович,- главным и чуть ли не единственным моим увлечением было военное дело… Страсть к нему доходила у меня до того, что я бы, кажется, пожертвовал чем угодно, лишь бы мне было позволено служить под знаменами Русской армии!.."

- Вот что, Пауль,- сказал он.- Ты все еще играешь в солдатиков и зачитываешься "Семилетней войной", а я в твои годы уже штудировал тезисы Меланхтона и сравнительное богословие… Собирайся! Поедешь в Иену.

Иенский университет переживал в те годы едва ли не самую славную свою пору. Фактическим управителем его был тогда не кто иной, как Иоганн Вольфганг Гете, а в числе профессуры значились такие личности, как Шеллинг, Окен, Фихте, Шиллер и мало кому известный пока Георг-Вильгельм-Фридрих Гегель… О нем, кстати, позже рассказывали, что будто бы завидев однажды бегущего куда-то студента, профессор заступил ему дорогу и вопросил:

Юный Пауль, как и полагалось ему, прошел все ступени студенческой иерархии, побыв сначала "ренонсом", затем "фуксом", наконец возвысился до членства в почетной корпорации буршей. Как-то раз, возвращаясь ночью к себе на квартиру, Пауль-Вильгельм услыхал поблизости характерный металлический лязг и, поспешив на шум, застал такую картину: двое здоровенных парней с обнаженными шпагами старались поразить насмерть какого-то господина, который, впрочем, отбивался весьма искусно.

Услышав о чести (а может, и просто прикинув новую расстановку сил), бурши прекратили бой и поспешили ретироваться. Незнакомец оглядел распоротый шпагой левый рукав.

- Шмерцы поганые! - сказал он по-русски.- Совсем испохабили мне кафтан… - и, поворотясь к неожиданному союзнику, перешел на немецкий:

Беседу они продолжили в студенческой мансарде за бутылкой мозельского. Незнакомец назвал себя:

- Честь имею - Новосильцев Николай Николаевич. Когда-то служил кавалергардом, а теперь изучаю в Оксфорде новейшую натурфилософию, по временам выбираюсь на континент и… страшно скучаю по родине! В печенках у меня сидят эти Европы.

- Увы, мой друг. На первой же русской станции меня ждут арест и препровождение в крепость, ибо таков указ императора Павла… Потому-то я и мотаюсь теперь по всяческим заграницам.

- Надеюсь, когда-нибудь изгнание мое кончится, и я сумею быть благодарным… До встречи, Пауль!

Доктор философии Пауль-Вильгельм (Павел Павлович) Пезаровиус возвратился в Отечество в 1803 году, застав уже новое царствование. Главнейшую роль в устроении государственных дел играл тогда "Неофициальный комитет", из пяти членов которого наибольшим расположением государя пользовался Николай Николаевич Новосильцев - совсем еще недавно чуть ли не государственный преступник, а ныне действительный камергер, товарищ министра юстиции, президент Академии наук и в дополнение к тому еще и член "Комиссии о законах"… Был мартовский слякотный день, когда Пезаровиуса нежданно-негаданно вызвали во Дворец, и вскоре Новосильцев уже тискал доктора философии в мощных своих объятиях:

- Вот наконец и свиделись!.. Государю я доложил о тебе... Завтра же выходи на службу ко мне в канцелярию.

Зачисленный в комитетский штат секретарем "иностранной переписки", Павел Павлович в следующем году был уже редакторским помощником, а спустя еще три года перевелся с чином коллежского советника в Министерство юстиции, которое возглавлял тогда близкий друг Державина, поэт и баснописец Иван Иванович Дмитриев… Как-то министр залучил Пезаровиуса к себе в кабинет и спросил его:

- Скажите, Пал Палыч… Это правда, что вы ночами ходите в Преображенский полк и занимаетесь там строевой шагистикой?

Советник мучительно покраснел и вынужден был сознаться, что да - есть у него такой грех… "Но я,- писал позже Павел Павлович,- сумел все же сохранить в тайне главный предмет моей "военной" любви… Тот самый, владению которым обучал меня лучший полковой барабанщик".

12 июня 1812 года войска "двудесяти язык" вступили в пределы России. Пезаровиус объявил начальству, что намерен пойти в ополчение, но Дмитриев решительно тому воспротивился:

- Ни Боже мой! Не бывало еще на Руси такого позора, чтобы священные пределы ее защищали доктора философии!..

Последующие дни Павел Павлович мучился чувством "самой черной унылости", но недолгое время спустя снова воспрял духом.

- Ну что ж,- рассудил он.- Ежели не дозволено мне стрелять пулями, то я буду стрелять… ассигнациями.

В его служебном формуляре позже будет записано: "Имея годовое жалованье в 2250 рублей, он (Пезаровиус) обещался жертвовать его треть (750 рублей) на все время войны, за что 27 августа был удостоен Монаршего благоволения".

В своем департаменте Павел Павлович давно уже слыл человеком со странностями.

- Чудак он!- говорили коллеги.- Ну поглядите: вроде бы немец, а почитает себя природным русским; вроде бы лютеранин, а молится по-православному; гол, как сокол, а деньги раздает направо-налево… Философ, а выделывает ружейные артикулы!

Сам же Павел Павлович мучительно пытался выявить подлинное свое место в деле служения Отечеству.

"Душою моею,- вспоминал он,- овладело пламенное желание указать всем на то, какой благодарности заслуживали наши защитники-герои… Но что в силах был я сделать с незначительными моими средствами? Сколь ни ломал я голову, никак не приходило в нее ничего путного…"

Желанное озарение пришло к нему в одну из январских ночей, когда перед мысленным взором его вдруг возникли будто начертанные кем-то три слова: НАДО ИЗДАВАТЬ ГАЗЕТУ.

Горя воодушевлением, Пезаровиус поспешил изложить свой замысел И. И. Дмитриеву. Тот выслушал его весьма сочувственно и сказал с искренней грустью:

- А потому, дорогуша, что сами пока не понимаете, за сколь безнадежное дело вы взялись.

"Я,- писал Пезаровиус,- приступил к исполнению своего намерения безо всякого плана и с такою поспешностью, что неожиданный успех моего листка… должно приписать одному только благословению свыше".

Первым делом Павел Петрович направился к тогдашнему министру народного просвещения графу А. К. Разумовскому, который единственный во всей Империи волен был казнить и миловать "новорожденные" издания.

- А потому, ваше сиятельство, что весь доставляемый газетой доход будет употреблен исключительно на нужды увечных воинов… Равно как солдатских вдов и сирот.

С полученным разрешением Павел Павлович помчался к известному типографщику Дрекслеру. Тот, не мудрствуя лукаво, сразу спросил:

Объездив с таким же успехом добрую дюжину типографий, Павел Павлович совсем уже было пал духом, когда ему посоветовали:

- А вы езжайте на Исаакиевскую площадь, к издателю мсье Плюшару… Быть может, и договоритесь о чем-нибудь.

Мсье Плюшар, чудом избежавший когда-то революционной гильотины, сразу же дал согласие.

- Ну так и что же? - Плюшар пожал плечами.- Будут подписчики - будут и деньги, не станет подписчиков - прикроем лавочку… Вот и все!

Первый номер "Инвалида" вышел 1 февраля 1813 года "в объеме одного листа серой бумаги, формата небольшой четвертки". Подписчиков по всему Питеру набралось аж целых 12 душ! И. И. Дмитриев сказал тогда Пезаровиусу:

- Ваш "Инвалид" действительно сильно страдает "от ран своих"… Как бы совсем ему не почить!

"Но,- писал историк,- вера Пезаровиуса в промысел Божий и глубокое убеждение, что начатое со столь чистыми намерениями дело не может погибнуть, оправдались даже скорее, чем он предполагал…"

20 февраля (к моменту выхода 4-го номера "Инвалида") сумма пожертвований "на вспоможение увечным воинам" составила 1516 рублей, а через год "инвалидный" капитал насчитывал уже 300 тысяч! Пожертвования приходили со всех концов Империи (даже с Алеутских островов и русских владений в Америке), в иные дни почта доставляла в редакцию по 20, 30 и 50 тысяч рублей, и часто с единственной лаконичной запиской: "От неизвестного - инвалидам"… 18 августа 1814 года - в день годовщины Кульмской битвы, - состоялся Высочайший приказ об учреждении особого "Комитета о раненых", задачи которого Государь определил так: "…пещись о доставлении возможного вспомоществования неимущим воинам… кои от ран и увечьев в войну сию оставят впредь службу, не имея другого состояния кроме определенного им пенсиона…"

К декабрю 1815 года "инвалидный" капитал возрос уже до 395 тысяч рублей, и тогда же П. П. Пезаровиус принял решение "повергнуть его на Высочайшую волю", то есть передать государству. Война к этому времени кончилась, и Павел Павлович, полагая свою миссию выполненной, совсем уже был готов отойти от редакторских дел, но тут на его имя состоялся Высочайший рескрипт. Государь, "отдавая справедливость похвальному подвигу коллежского советника Пезаровиуса", выражал надежду, что названный советник "и впредь будет полезным для изувеченных воинов", а дабы "преподать ему в том надлежащий способ… издание, коим он занимался… продолжить под названием "Русский Инвалид" или "Военные Ведомости"…"

Так Павел Павлович и остался редактором первой русской военной газеты - до самой смерти!

Кончина его последовала 2 июля 1847 года.

Всегда мечтавший служить под знаменами русской армии, он был похоронен как солдат - со всеми надлежащими почестями, с гвардейским караулом и ружейной салютацией.

"Мы лишились,- писали тогда "Московские Ведомости",- одного из тех благородных людей, имена коих… человечество вносит на страницы своей истории как лучшее ея украшение".

Николай Кедров