В то лето "сему старцу" как раз перевалило на восьмой десяток. За долгий свой век он пережил пятерых государей, поднялся почти до самого верха чиновной лестницы, знавал монаршую милость и монарший гнев, но все капризы фортуны воспринимал с удивительным равнодушием… Звали его Александр Семенович Шишков.

На свет он явился в отцовском подмосковном имении, застав еще царствование Елизаветы. К девяти годам он усвоил церковно-славянскую грамоту, постиг Часослов и Псалтирь, а когда стукнул ему пятнадцатый, родитель отвез его в Петербург и там определил на учение в Морской корпус… Напутственные папенькины слова были такие:

Корпус был заведением серьезным. Учебная программа его насчитывала до тридцати предметов, начиная с точных наук и кончая геральдикой, риторикой, фехтованием и танцами… В 1769 году Саша был уже гардемарином, а двумя годами позже выдержал мичманский экзамен и получил офицерскую шпагу. Директор Корпуса генерал-майор Иван Лонгинович Голенищев-Кутузов оставил 18-летнего мичмана в преподавательском штате, доверив ему читать курс морской тактики… Молодой человек проявил несомненные педагогические способности, но как-то раз он пришел к директору и сказал:

- Ваше превосходительство! Я четвертый год разъясняю кадетам тонкости морских эволюций, а сам уже скоро забуду, что такое штаг и что такое ванты… Посему смею просить вас о переводе на корабельный флот.

Последующие три года были для Шишкова как бы непрерывным дальним вояжем, охватившим весь размах европейских широт… Угрюмо-нелюдимый Нордкап, Геркулесовы Столбы, солнечная Мессина, многоязыкий Ливорно, пыльно-знойный Бейрут, синий Босфор и волшебное видение Константинополя… В Кронштадт Александр Семенович возвратился украшенный новеньким лейтенантским галуном и страдающий разными хворями, потому как тогдашние морские "круизы" здоровья не прибавляли. Голенищев-Кутузов сердечно расцеловал его, затем сказал с отеческой суровостью:

- Никуда тебя боле не пущу! Помаялся ты дурью вдосталь, но, слава Богу, башка при тебе, руки-ноги на месте… Займись-ка ты теперь делом.

И - снова преподавательская работа, тот же курс морской тактики. В положенный срок Шишков был возвышен в очередной чин, завел себе в Кронштадте квартиру (даже с канарейкой), начал подумывать о женитьбе... Возможно, так и шла б его служба с неспешной размеренностью, но настал год 1788-й, а с ним - очередная русско-шведская война.

Современники надолго ее запомнили! Несколько раз положение Петербурга делалось почти критическим. Порою враждующие флоты ("с равным упорством и яростию") сражались в такой близости от русской столицы, что даже до Зимнего доносило мутную пороховую гарь, а в окраинных домах от пальбы вздрагивали стекла… Решающее сражение, вошедшее в историю как Выборгское, состоялось 22 июня 1790 года. В ожидании сообщений с флота государыня (пребывающая в Царском Селе) заметно нервничала. "Невеселы, - записывал ее личный секретарь в своем дневнике, - плакали…" Граф Безбородко первым заметил в окно курьерский возок и бросился вниз по лестнице. Навстречу ему шел офицер. Лицо - серое от усталости, мундир - серый от пыли.

Екатерина в нетерпении взломала печати. Победное донесение занимало несколько страниц, а в конце командующий флотом адмирал Василий Яковлевич Чичагов почел нужным добавить: "Сей депеш Вашему Величеству доставит один из лучших моих офицеров, человек отличной храбрости".

- Ну что ж, капитан, - улыбнулась императрица. - Вы, как тут написано, храбрец, а потому вот эту вашу шпагу надобно заменить на другую…

Дополнительно к золотой шпаге с надписью "За храбрость" Александр Семенович получил золотую, осыпанную брильянтами табакерку, содержимое которой составлял не табак, а пятьдесят золотых червонцев… Шутник Безбородко шепнул капитану:

Конец войне положил Верельский мирный договор, Александр Семенович вернулся в Корпус. Избегая "береговых утех", он каждый вечер замыкался в крохотном своем кабинете, запаливал свечу, раскладывал бумагу, очинял перо, наполнял чернильницу… Моряка потянуло к труду литераторскому! Первым опытом его был перевод с французского книги Ромма "Морское искусство", затем (в 1795 году) вышел в свет уникальный "Треязычный морской словарь", который потом на флоте так и называли - "шишковский"!.. Впрочем, интересы капитана простирались не только на морские науки. Попутно с трудами "по специальности" Александр Семенович засел за перевод с немецкого "Детской библиотеки" Кампе, которую почел возможным дополнить собственными сочинениями… Коллеги-преподаватели смеялись:

Смеялись они совершенно напрасно. "Детская библиотека" Кампе-Шишкова выдержала в течение полувека более десяти изданий, пережила обоих своих создателей, вошла едва ли не в каждый русский дом и сделалась популярнейшей, поистине народной книгой… В 1796 году капитан 2-го ранга Шишков был избран действительным членом Российской академии (14-м по счету, а первым числился Гаврила Романович Державин). К этому времени Александр Семенович закончил пьесу "Невольничество", в которой воспел мудрость и дипломатический талант императрицы, сумевшей избавить русских моряков от алжирского плена. Премьера состоялась в Дворцовом театре, автор получил достаточно бурный (хотя и не слишком искренний) "аплодисмент", а выйдя в коридор, неожиданно столкнулся лицом к лицу с государем-наследником.

- Сейчас все пишут пиесы… Можно лишь удивляться, что находятся еще и такие, которые служат!

Этот разговор припомнился Шишкову через несколько недель, когда государь-наследник стал Императором Всероссийским. А вскоре капитана вызвали во дворец. Александр Семенович уже мысленно рисовал себе картины монаршего гнева, но действительность оказалась иной: Павел подарил его ласковой улыбкой и обнял за плечи:

- Я тут как-то нагрубил тебе, Шишков… Ты уж меня прости. Будем друзьями!

Дружба с императорами - дело непростое, в особенности с такими, как Павел Петрович: сегодня ты во дворце, завтра в крепости, послезавтра в Сибири… Но Шишкова Бог миловал. Всего лишь за три (!) года недавний капитан 2-го ранга был возвышен до генерал-адъютанта Свиты, стал вице-адмиралом и членом Адмиралтейств-коллегии, получил Анненскую ленту… Завистники называли его "гатчинским адмиралом" и предрекали скорый перелом судьбы:

- Знавали мы таких! Тоже расхаживали в орденах и лентах… И где ж они теперь? А вон - за речкою всех расселили, по казематам!

И правда, дождался-таки Шишков государевой немилости, но случилось это уже в новое царствование, когда взошел на престол император Александр I… Свою опалу вице-адмирал воспринял с философским спокойствием.

- Цари, - сказал он, - больше имеют надобности в добрых людях, нежели добрые люди в царях.

И в самом деле, горе было не так уж и велико. Теперь, избавленный от свитских забот, адмирал почувствовал себя совершенно свободным, и, как писал он сам, все его внимание обратилось "к любимым занятиям по словесности".

В 1803 году Александр Семенович издал книгу под названием "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка". Труд этот Шишков закончил удивительно быстро, стремясь облечь в конкретные понятийные формы те чувства, которые владели тогда многими россиянами…

Чувства же были тревожными. В так называемом высшем обществе все шире распространялось презрение ко всему отечественному, росло бездумное стремление перенимать иноземный образ быта. Во всеуслышание восхвалялись "новые ценности": безудержное обогащение, "практическая" ложь, прелюбодеяние, цинизм…

- Посмотрите, - говорил адмирал, - что представляет собою молодой человек из теперешнего "высшего света". С четырех-пяти лет он уже научен общаться со всеми только по-французски - даже с отцом и матерью! Читает Корнеля и Расина, но ни разу не раскрыл божественную Псалтирь. О бессмертии души он не думает, рассуждает о "просвещении", но сам не способен быть ни воином, ни судьею, ни другом, ни мужем, ни отцом, ни хозяином!..

По прошествии многих лет один из тогдашних оппонентов адмирала вынужден будет признать: "Шишков, несмотря на свои крайности, был прав. Он первым, еще до 12-го года, сумел распознать, что наше покорство чужому языку влечет за собою безотчетное приятие мыслей и чувствований чужого народа…"

Настал год 1811-й, ходили слухи о близкой войне. Судили-рядили разное, но мало кто знал тогда, что в эти самые дни начала свою деятельность русская военная контрразведка… К удивлению многих, вдруг "исчез" куда-то государственный секретарь (и тайный масон) М. М. Сперанский. Газеты объявили о его добровольной отставке, но в действительности он был препровожден в один из казематов Петропавловской крепости, где граф Аракчеев задал ему первый вопрос:

Весной 1812 года на пост "исчезнувшего" Сперанского был назначен адмирал Александр Семенович Шишков. Император без долгих предисловий сказал ему:

- Кажется, у нас не обойдется без войны с французами. Нужно сделать рекрутский набор… Я бы желал, чтобы ты написал о том манифест.

Полчища "двудесяти язык" еще не ступили за реку Неман, а государственный секретарь Шишков уже начертывал строки, предвозвещающие войну ОТЕЧЕСТВЕННУЮ:

"Настоящее состояние дел в Европе требует решительных и твердых мер, неусыпного бодрствования и сильного ополчения…"

Все последующие "военные" государевы манифесты (все до единого!), "распубликованные" с первого дня войны до падения Парижа, тоже принадлежали перу Александра Семеновича. "Помню, - писал современник, - что во время оно мы смеялись нелепости его (Шишкова) манифестов… Но между тем большинство, народ, Россия читали их с восторгом и умилением…"

В 1813 году А. С. Шишков стал президентом Российской академии ("не для каких-то выгод своих… но единственно по усердию и любви к русскому языку и словесности"). В 1824 году Александр Семенович был назначен министром просвещения и духовных дел, заместив на этом посту ненавистного всем князя Голицына. Литераторы восприняли происшедшее с искренней радостью, а Пушкин как раз и написал тогда: "Сей старец дорог нам…"

Думаю, был бы дорог он и нам, теперешним! Ну как о нем не вспомнить, когда слышишь демократический "новояз": рокеры-брокеры, дилеры-киллеры, холдинги-билдинги, брифинги, саммиты, консенсусы… Где ты, адмирал? Возвысь грозный свой голос в защиту русской словесности!

Но нет, адмирал не отзовется. Покинул он этот мир давно - 9 апреля 1840 года.

Николай Кедров